Сегодня термин «стокгольмский синдром» используют почти повсеместно — в СМИ, криминалистике, поп-психологии и в бытовых разговорах. Им объясняют поведение пострадавших, которые якобы начинают испытывать симпатию к своим агрессорам или даже «влюбляться» в них.

Проблема в том, что, по всей видимости, такого синдрома вообще не существует. Более того, во многих случаях термин не помогает понять поведение пострадавших, а дискредитирует их.

Кто придумал «стокгольмский синдром»

В августе 1973 года в центре Стокгольма вооружённый преступник Ян-Эрик Ульссон ворвался в отделение Kreditbanken на площади Норрмальмсторг. Он взял в заложники четырёх сотрудников банка — Кристин Энмарк, Биргитту Лундблад, Элизабет Ольдгрен и Свена Сефстрёма.

По требованию Ульссона к нему привели сокамерника Кларка Улофссона. Они выдвинули условие: выплатить им шести миллионов шведских крон и предоставить автомобиль. Захват длился почти неделю.

Очень быстро внимание переключилось не только на самих захватчиков, но и на поведение заложников. В медиа оно описывалось как парадоксальное: некоторые из удерживаемых людей, казалось, были настроены не столько против преступников, сколько против полиции. 

Они критиковали действия силовиков, опасались штурма и настаивали на том, чтобы власти выполнили требования захватчиков. Заложники были убеждены, что именно полицейская операция может стоить им жизни.

С журналистами начал общаться психиатр Нильс Бейерут, консультировавший полицию. Он описал реакцию заложников как «Норрмальмсторгский синдром» — по названию площади, где был расположен банк и происходил захват. Позже за пределами Швеции этот термин трансформировался в «стокгольмский синдром».

«Я знаю свою историю. Я просто пыталась выжить»

Кристин Энмарк, одна из заложниц в Kreditbanken, всю жизнь настаивала, что не испытывала никаких чувств к преступнику. Между тем Нильс Бейерут, как выяснилось, ни разу с заложниками не разговаривал — «диагноз» придуманного им синдрома он поставил заочно.

Уже после ограбления с Кристин начал работать другой психиатр — Аллан Уэйд. Он объяснил её поведение тактикой выживания и назвал её смелой женщиной, которая просто пыталась выжить и обезопасить других.

Известно, что Кристин вела переговоры с премьер-министром Швеции Улофом Пальме и умоляла выполнить все требования захватчиков — только чтобы сохранить жизни заложников.

«Есть строчка, которую убрали из стенограммы, чтобы защитить репутацию Пальме. Он сказал Кристин буквально следующее: "Ну что ж, Кристин, вы не можете выйти из банка. Вам придётся смириться с тем, что вы умрёте на своём посту".

Первое, о чём спросила женщина-психиатр у Кристин спустя несколько часов после освобождения: "Вы занимались сексом в банковском хранилище с Кларком Улофссоном?".

Стокгольмский синдром был изобретён, чтобы заставить замолчать действительно разгневанную молодую женщину, которая только что столкнулась с крайне неэффективными действиями государства. Это не имеет никакого отношения к психологии», — сказал Уэйд.

Кейс Патрисии Херст

Ещё одна жертва похищения, которой медиа приписали «стокгольмский синдром», — американка Патрисия Херст.

В 1974 году 19-летнюю девушку, внучку медиамагната Уильяма Рэндольфа Херста, похитила леворадикальная террористическая группировка Symbionese Liberation Army (SLA). 

Она провела 57 дней в шкафу — первые две недели с завязанными глазами и кляпом во рту. Патрисия перенесла физическое, психологическое и сексуализированное насилие.

Террористы потребовали за её освобождение выдачи каждому малоимущему жителю Калифорнии продовольственного пакета стоимостью $70 долларов. 

Семья Херст предложила передать группировке $6 миллионов. За день до обещанного освобождения Патрисия записала аудиодекларацию, в которой объявила о вступлении в SLA и отказе возвращаться в семью.

Патрисия приняла участие в нескольких преступлениях группировки и в 1976 году была приговорена к семилетнему тюремному заключению за участие в ограблении банка. Позже срок был сокращён, а 1 февраля 1979 года приговор был отменён под давлением общественности.

Впоследствии выяснилось, что девушка согласилась перейти на сторону захватчиков и переняла их политические убеждения под угрозой убийства, а вовсе не потому, что прониклась к ним симпатией.

Городской миф

Несмотря на то что термин «стокгольмский синдром» давно вошёл в повседневный язык, он не упоминается ни в одной международной классификации болезней.

В 2007 году группа исследователей решила разобраться, что в действительности представляет собой «стокгольмский синдром». Авторы пришли к выводу, что это не медицинский термин, а «городской миф» медийного происхождения. 

В исследовании отмечалось, что валидированных диагностических критериев для «стокгольмского синдрома» не существует, а научная литература по этой теме крайне скудна: поиск по восьми крупным базам данных — PubMed, EMBASE, PsycINFO, CINAHL и другим — выявил всего 12 публикаций, соответствующих критериям отбора. 

Практически вся существующая литература состоит из единичных случаев с низкой доказательной базой. До сих пор неизвестно, почему у одних людей якобы развивается «стокгольмский синдром», а у других — нет, и как его «лечить».

Адаптация психики в условиях выживания

На проблематичность «стокгольмского синдрома» начали обращать внимание и в Казахстане. Так, клинический психолог Томирис Толеуханова подчеркнула, что в профессиональной среде этот термин не используется. Специалисты говорят о травматической привязанности и реакциях выживания.

«Наверное, вы сталкивались с ситуацией, когда соседка кричит, зовёт на помощь, соседи вызывают полицию, а она в итоге начинает защищать агрессора и всячески оправдывать его. И люди делают вывод: значит, с ней что-то не так, значит, ей нормально быть в такой ситуации, значит, это стокгольмский синдром.

Таким образом фокус смещается с насилия на якобы странное поведение пострадавшего. На самом деле это реакция выживания: страх, зависимость, попытка снизить угрозу и избежать ухудшения ситуации. Как только помощь уйдёт, человеку всё равно придётся как-то контактировать с этим человеком и сталкиваться с ним — а это действительно страшно.

Психолог резюмировала: то, что принято называть «стокгольмским синдромом», в действительности никакой не синдром и не болезнь, а адаптация психики в условиях опасности.